Мура Коган, что ж такого (urrsula) wrote in so_rodichi,
Мура Коган, что ж такого
urrsula
so_rodichi

Первые встречи, последние встречи//Часть 2

Тамара Каменская
ПЕРВЫЕ ВСТРЕЧИ, ПОСЛЕДНИЕ ВСТРЕЧИ


Утро туманное, утро седое,
Нивы печальные, снегом покрытые,
Нехотя вспомнишь и время былое,
Вспомнишь и лица, давно позабытые.

Вспомнишь обильные страстные речи,
Взгляды, так жадно, так робко ловимые,
Первые встречи, последние встречи,
Тихого голоса звуки любимые.

Вспомнишь разлуку с улыбкою странной,
Многое вспомнишь родное далекое,
Слушая ропот колес непрестанный,
Глядя задумчиво в небо широкое
.
                                                       И.Тургенев

                                           Тамара Каменская, 17 лет, 1925 г

        Эти пятнадцать тетрадей, исписанные сложным «врачебным» почерком, перешли ко мне после смерти моей прабабушки, Тамары Каменской. Она родилась в 1908 году в Омске, умерла в 2001 году в Москве. Свои воспоминания прабабушка записала в конце 1990-х годов, в преклонном возрасте, не умея жить бездеятельно.
        Я счастлива работать с этим текстом, и надеюсь, что мне удастся довести эту обширную работу до конца – в память о прабабушке и для всей нашей большой семьи, чьей главой она была долгие годы.
        Отдельное спасибо моей маме, Юлии Фроловой, за неоценимую редакторскую помощь.
Мура Коган        

Часть 1. "...и в холодной Сибири мы счастливы!.."
Часть 2
Приезд в Смоленск

   Из Сибири меня увезли в трехлетнем возрасте. Единственное мое воспоминание: я сижу на крыльце, выходящем на двор, и смотрю на свою любимую собаку Загинайку, которая бегает через весь двор на цепи, от будки ко мне. Галя принесла ей вкусную кость, которой та и занялась, но тут Галя захотела с ней поиграть. Загинайка зарычала, но так как Галя не отстала, то укусила ее за руку. Галя с ревом бросилась домой, поднялся шум, и, с перепугу, я тоже заревела.
        Из Омска наша семья переехала в Смоленск, где я и жила почти до двадцати лет. По приезде мы жили в квартире, пока отец подыскивал жилье поближе к работе. Потом купил дом, который для нас отделывали заново снаружи и внутри. По-видимому, мы переехали туда в 1913 году, поскольку Ляля, моя младшая сестра, родилась уже там. Помню, мы с Галей таскали ее в пеленках и однажды даже уронили, после чего нас к ней больше не подпускали.
        Отец мечтал о сыне, и когда ему сообщили, что родилась дочь, он сказал: «Опять ерунда-ивановна!», а мама очень расстроилась и плакала. Конечно, он любил дочерей, он был очень хорошим отцом, всегда в свободное время занимался и играл с нами. Помню, однажды вытащил на середину комнаты стол и очень ловко с него прыгал, потом ловил нас по очереди, и все мы пристали к маме, чтобы она тоже прыгнула. Она долго отбивалась, но потом все же решилась и прыгнула – бум! на обе стопы (она была плотненькая). Отец рассмеялся и сказал: «Ты даже не знаешь, как правильно прыгать, надо на пальчики, иначе можешь получить сотрясение мозга!». А она ответила: «Вечно ты, Володя, что-нибудь выдумаешь».
        Я очень любила ходить с мамой по магазинам, особенно в кондитерские. В Смоленске было две знаменитых: кажется, «Козловский» и «Ранфт», мы обычно бывали у последнего, и нас там знали. Я очень любила шоколадные бомбы с сюрпризом, и часто кроме покупок мне преподносили бомбу в подарок, внутри были разные мелочи – брошки и прочие бирюльки, и я торжественно надевала их в праздничный день. В воскресные дни папа брал нас с собой, как мы говорили, «в город» – в центре города были эти кондитерские и магазины детских игрушек. Папа не пил и не курил, но любил сладкое, особенно восточные сладости, и покупал их ящиками. Мама ему выговаривала: «Вечно ты, Володя, покупаешь целые ящики!» А он говорил: «Мамочка, если хочешь – никто тебе не мешает, можешь купить себе хоть четверть фунта, а мы с ребятами теперь обеспечены на некоторое время». Во вкусной еде у нас не было отказа. Наша няня Наташа (маленькая Ляля, начиная говорить, звала ее «бабка», и так все стали ее, любя, называть «бабка Наташа») очень хорошо готовила, так как до нас она служила у «знатных господ помещиков», где была помощницей повара и всему обучилась. Родом она была из Горы-Горки, где жил дедушка, он и прислал ее к нам.
        Бабка Наташа была настоящая белоруска и всегда говорила на своем языке. Она жила у нас до конца своей жизни, больше двадцати пяти лет, и была полноценным членом семьи – преданным, близким, родным человеком, очень потом помогала маме, когда она осталась одна с тремя детьми. А в 1931 году, когда у меня родилась Туся, Наташа уже было собралась приехать ко мне, чтобы ее понянчить, но по своей привычке отправилась среди зимы полоскать белье (несмотря на водопровод в доме) на Днепр и, получив воспаление легких, умерла. Для мамы это была большая потеря, так как мы тогда уже разъехались кто куда, и они жили в Смоленске втроем: Ляля, мама и бабка Наташа.
        Ляля, моя младшая сестра, росла слабенькой девочкой, часто подверженной простудным заболеваниям. Это отчасти приписывали тому, что мы переехали в дом зимой после ремонта, когда стены были еще влажные. Не знаю, так ли это, но у нее находили бронхит, который перешел в хронический, а потом – в астму. Ее очень оберегали и ничего не давали делать. Бабка Наташа Лялю очень любила и нянчилась с ней, а на нас часто покрикивала: «Дятёнке покоя от вас нет, як юлы носятесь!» Сама няня была крепкого телосложения и никогда не болела. Однажды, в эпидемию гриппа, она начала кашлять, и ей выписали микстуру по одной чайной ложке три раза в день. Вдруг у нее началась рвота! Оказалось, что она выпила сразу всю бутылку микстуры, решив по-своему: «Чавой-то я буду пить по ложке, тода ж який толх?!»
        Смоленск – очень зеленый город, стоящий на холмах, так называемых «горах». Мы жили на Казанской горе, которая идет к Днепру, как раз в самом ее начале. Она была крутая, спуск примерно с километр в длину. Мы любили зимой кататься с нее на санках. Это была опасная игра, так как там же ездили и ломовые лошади, и кареты. Машины тогда еще были редкостью, кругом сновали извозчики: лошадь запрягалась в маленькие сани на два пассажира, и ноги закрывались медвежьей полостью.
        Опишу наш дом. Половина дома имела только один этаж, а вторая была двухэтажной, второй этаж называли мезонином. С этажей были отдельные входы и выходы: так называемые «парадные двери» на улицу и выход на двор – черный ход. Вход в мезонин был со двора в виде красивого подъезда, туда же вела лестница, на которую можно было попасть через дверь из столовой.
        Сначала мы жили в двухэтажной части дома. Если идти с парадного входа, несколько ступеней вели на площадку, где мы с Галей любили сидеть и играть в разные игры или щелкать семечки, которые няня нам сушила в печке. В доме сорить не разрешалось, поэтому мы нащелкивали на площадке по целому стаканчику и ели, часто с гоголем-моголем. С нашей площадки попадаешь в переднюю комнату, где стоял шкаф для верхней одежды, вешалка и большой сундук, куда убирали вещи, не нужные по сезону. Еще было трюмо, куда складывали перчатки и платки, а на стене – оленьи рога, на которые вешали шляпы. На улицу выходило большое окно. Прямо был вход в гостиную, налево – дверь в нянину комнату, из нее – дверь в ванную, а затем в кухню. Кухня, также с большим окном, выходила в сени. В сенях была дверь в полутеплый туалет. Из кухни дверь шла в столовую, из столовой – в зал. Столовая была светлая, с двумя окнами. В ней одну из стен занимал большой высокий буфет для посуды, в нижнем ящике его хранились банки с вареньем и прочей консервацией.
        Посередине столовой стоял большой стол, а вокруг него – стулья. Здесь же находилась большая кафельная печь, так как отопление поначалу было печное. От нее большие кафельные плиты выходили в зал для прогревания воздуха. Зал представлял собой большую комнату, полностью застланную красивым ковром, там стояла мягкая мебель из красного дерева с красной плюшевой обивкой – кресла, стулья, диван и круглый полированный стол, большое трюмо в одном тоне с мебелью, с полочкой внизу. Зал был светлый, в четыре окна, около которых стояло много цветов: пальмы, фикус, филодендроны.
        Папа любил свет, и потому вместо плотных портьер у нас на окнах висели полотняные шторы желтоватого цвета с красивой вышитой каймой понизу, поднимающиеся и опускающиеся на нужную высоту при помощи шнура, который оканчивался продолговатой деревянной ручкой.
        В верхнем этаже, если подняться по витой лестнице с перилами, прямо при подъеме был папин кабинет, а налево, через маленький коридорчик, располагалась наша детская спальня. Из нее – родительская спальня, где для удобства был умывальник. Все комнаты были светлые и уютные. Что находилось вначале на остальной половине дома – не помню, вероятно, там шел ремонт.
        Выйдя из черного хода, попадаешь во двор: большой, с тремя сараями и глубоким ледником, который ежегодно в марте набивали льдом, чтоб хватило до зимы. По мере таяния льда лестница спускалась ниже и продукты всегда находились на холоде. Часто мы сами крутили мороженое с помощью мороженицы: в деревянное ведерко вставлялся цилиндр, вокруг которого клался лед; вращая его с помощью специальной ручки, можно было сбивать крепчайшее сливочное мороженое с разными ароматами. Такого теперь не попробуешь.
        Во дворе была вырыта большая сажалка, где плавали утки и гуси – у нас постоянно держали свою птицу, включая индюшек. Кур насчитывалось до шестидесяти, яйца всегда были свои, свежие, и закладывались на зиму, на время Великого поста, в деревянный ящик с крышкой, предварительно смазанной сливочным маслом, чтоб не портились.
        Вскоре во дворе был выстроен кирпичный красный дом, там размещалась большущая летняя кухня с плитой и русской печью, светлая, на три больших окна. Из кухни шла дверь в комнату, где жил папин денщик Григорий.
        Пройдя со двора через калитку в заборе, попадаешь в большой сад. Слева и справа забора – сады соседей. В нашем была сделана крокетная площадка, красивые клумбы, росло множество кустов малины, крыжовника и смородины всех сортов, сливовые деревья и две яблони – одна Галина, другая моя. На эти яблони мы любили залезать, на них было очень удобно сидеть, ветви были как кресла. Кроме того, папа посадил четыре куста необычайно красивых штамбовых роз, я таких больше нигде не видела. Кусты были в рост человека, розы очень крупные, красивой формы и нежно-розовой окраски. Также были кусты сирени и жасмина.
        На лето к нам приходила домашняя портниха, которая обшивала нас, в основном – детей, так как мама одевалась обычно в Москве в «Мюр и Мюрилиз», а верхнюю одежду шила у знаменитого смоленского портного Таршиса. В молодости мама была красивой и статной и всегда хорошо, со вкусом одевалась. На день рождения отец дарил ей дорогие вещи, и если она говорила: «Володя, зачем ты тратишь такие большие деньги?», он отвечал: «Я не настолько богат, чтобы покупать дешевые вещи». Помню, какой у нее был роскошный палантин из скунса, на белой шелковой подкладке. Еще помню каракулевый сак – тогда очень модный, который она носила с бархатной юбкой клеш и высокими до колен ботинками. Была у нее красивая легкая бархатная шубка на кенгуровом меху, а также ценные золотые вещи, часть из которых ей подарили ее бывшие хозяева Шереметьевы. Позже все это (кто бы знал) пригодилось и спасло ее детей от голодной смерти. Но это еще впереди.


Продолжение следует

Часть 3. Жизнь в Смоленске: безмятежное детство
Часть 4. Смоленск, Киев, и снова Смоленск
Часть 5. Смутное время: 1918-1922
Часть 6. Медтехникум, танцы и прочие шалости
Часть 7. Жизнь, спорт, друзья и кавалеры
Часть 8. Неожиданный гипноз Сергея Селивестровича
Часть 9. Непростое замужество
Часть 10. Пригодившийся гипноз
Часть 11. Тяжело в учении
Часть 12. Студентка и медсестра
Часть 13. Свободная жизнь
Часть 14. Страшный тридцать восьмой год
Часть 15. Сразу после окончания института
Часть 16. Чем сердце успокоится
Часть 17. Завтра была война
Часть 18. Под ударом
Часть 19. Жернова войны
Часть 20. Возвращение к жизни
Часть 21. Непростое мирное время
Часть 22. Медицина - моя жизнь
Часть 23. 1950-е годы
Часть 24. Дела семейные
Часть 25. Мир не без добрых людей
Часть 26. Круговерть
Часть 27. Беспомощность и бессилие
Часть 28. Все было сном
Часть 29. Последние встречи
Послесловие
Subscribe

  • Записная книжка прадеда

    Я на ощупь помню обложку, Что нежданно скайп преподнес. Мне осталась от прадеда ложка, Несгоревший дневник и нос. А еще что осталось? Мысли... Без…

  • Философские пароходы - 30 сентября

    30 сентября 1922 года Эдгар вернулся домой около одиннадцати вечера, отработав первый день бухгалтером в новой конторе, где все было непонятно и…

  • (no subject)

    К.Мукосеева ОГНЕННАЯ ЖИВОПИСЬ В благодарность незнакомому человеку, добрым словом поддержавшему меня в нужное время. В июне…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 20 comments

  • Записная книжка прадеда

    Я на ощупь помню обложку, Что нежданно скайп преподнес. Мне осталась от прадеда ложка, Несгоревший дневник и нос. А еще что осталось? Мысли... Без…

  • Философские пароходы - 30 сентября

    30 сентября 1922 года Эдгар вернулся домой около одиннадцати вечера, отработав первый день бухгалтером в новой конторе, где все было непонятно и…

  • (no subject)

    К.Мукосеева ОГНЕННАЯ ЖИВОПИСЬ В благодарность незнакомому человеку, добрым словом поддержавшему меня в нужное время. В июне…